ВЕСТИ

Прямой Эфир

    Прогнозы

      Хасбулатов: настоящими героями 1991-го были москвичи

      25.08.2016 17:45Распечатать
      О том, как готовилось знаменитое обращение Бориса Ельцина, и о настоящих героях августа 1991 г. в цикле программ "ГКЧП. 25 лет спустя" рассказал Руслан Хасбулатов, который в то время исполнял обязанности председателя Верховного Совета РСФСР.

      - Руслан Имранович, большое спасибо за то, что нашли время для нас и согласились рассказать и вспомнить о событиях 1991 года. Пресловутый вопрос "Где вы были 19 августа 91 года?" долгое время означал такое деление россиян на своих и чужих. На тех, кто занимал правильную или неправильную позицию. История зафиксировала, где вы были в августе 1991 года. Но как вы сегодня смотрите на себя, на свои действия, на действия своих коллег и своего окружения?

      - 19 августа мы, вообще-то, руководство России прибыло все в Москву. Ельцин накануне из Алма-Аты прилетел, а я за день до этого, встречал его. Так мы были в Архангельском, жили на этих дачных, в этих домах, рядом. Так. И поэтому, когда утром рано, в 7 часов, включив телевизор, я узнал, что такое, я тут же сразу побежал в дом к Ельцину и начал его готовить к этой самой обороне. Правда он не был готов, уже говорил, что вот, Крючков нас победил. Через полчаса нас придут и будут арестовывать, все бесполезно. Ну, так пришлось немножко его встряхнуть. Я об этом много раз говорил и писал и в книгах, и в статьях, и в выступлениях, не буду повторять все, что сказано. В общем, собрали мы такой ближний круг, затем ведущих парламентариев, премьер Иван Силаев прибыл, министры (Михаил - прим. ред.) Полторанин, там, (Геннадий - прим. ред.) Бурбулис, (Сергей - прим. ред.) Шахрай. И я написал, тогда у нас не было каких-то других технических средств, вот это обращение к гражданам, вот это воззвание первое от имени руководства Российской Федерации. Я его писал, так сказать, и его размножили, и он в рукописном виде разошелся ведь по всему миру. Это известный текст.

      - Это тот текст, который Ельцин зачитывал на танке?

      - Да, конечно, это моей рукой написано так, и мы его подписали: я, Ельцин и Силаев. Мы его подписали, он зачитывал именно это, этот текст. Это был первый документ, наша первая реакция, которая показывала, что если все... Дело в том, что ГКЧП все подчинились, даже Прибалтика подчинилась так вот, как они ни шумели раньше – все как, знаете, как тень Сталина, так сказать, вот где-то замелькала, и все сразу успокоились, притихли. И Закавказье поддержало, Гамсахурдия (Звиад Гамсахурдия - Председатель Верховного Совета Грузинской ССР (1990-1991) и первый Президент Грузии (1991-1992) - прим. ред.) поддержал ГКЧП - все поддержали.

      Вчерашние союзники, руководители республик, с которыми лобызался Ельцин, и заверяли всех, друг друга, что они вот будут единым фронтом выступать. Как ГКЧП - все поддержали. Вот кроме руководства Российской Федерации. Второй документ – это был, я непосредственно, мы выехали сразу из Архангельского в Белый дом. Кстати, Белый дом был назван именно в эти дни вот Белым домом, получил название. Дом Советов - официальное название. Так вот он получил такое название. Москвичи, трудно даже сказать, кто из москвичей назвал, кто-то из журналистов в прессе, и с тех пор стало такое вот название громкое, красивое - Белый дом. Вот, и я собрал президиум Верховного Совета. А все были наготове еще по одной причине, почему мы съехались-то к этому дню, потому что 19-го числа Горбачев нас, руководителей делегаций союзных республик, созывал для того, чтобы мы подписали новый Союзный договор. 19-го числа. Поэтому, собственно, вот мы и съехались все.

      - То есть, да, это известный факт.

      - Вот это было событие.

      - Но скажите, почему же руководство России не поддержало путчистов? И не потому ли их поддержали и им решили подчиниться все остальные республики, потому что за несколько месяцев до этого 76% граждан Советского Союза поддержали сохранение Советского Союза?

      - Да, конечно. Но, видите, нас возмутило - и меня в первую очередь возмутили - вот эти заговорщические методы, сама вот эта попытка каким-то незаконным образом решить какие-то проблемы. Ведь объявили что? Что якобы президент Горбачев болен, что его место занял вице-президент Янаев. Ну, вот я их всех знал, это порядочные люди, у меня никаких не было с ними каких-то таких противоречий и так вот каких-то недопониманий и прочее. Так вот. Янаева я знал вообще сто лет, еще по работе по комсомолу. Но сами методы: вдруг отстраняют Горбачева, и власть переходит каким-то людям, руководителям, но не имеющим отношения к руководству страной.

      Вот, кстати, первое-то требование в нашем заявлении было вернуть Горбачева на свой пост. Вот, между прочим, совершенно недальновидность и отсутствие полного стратегического мышления у Ельцина и у его помощников - Бурбулиса, Полторанина, всех других - показывал вот этот пункт. Когда я предложил первый пункт, что руководство РФ требует возвращения Горбачева на свой законный пост, все, начиная с Ельцина, запротестовали. Говорят: а зачем нам Горбачев? А что, я буду воевать за Горбачева? Мне пришлось уже, я говорю: у нас нет времени здесь затевать дискуссии. Я говорю, вы позаботьтесь о своей жизни. Горбачев-то, может быть, еще и живой, я говорю, а вас могут расстрелять. Я говорю, причем тут "вы не будете воевать"? Кто вас призывает воевать за Горбачева? Мне пришлось так уже взять инициативу на себя и жестко осадить. Я говорю: вы что, с ума сошли? В каком мы положении находимся? Нас через полчаса могут сюда десантники прийти и взять, а вы тут: "я не буду защищать".

      - А сколько времени вы писали?

      - Поэтому все примолкли. Первый пункт мы записали: "Вернуть Горбачева на свое законное место". Так. И таким же образом пришлось мне буквально жестко вот писать и все другие пункты, 10. Некогда было размышлять и дискутировать.

      - Нужно сказать, что этот пункт о возвращении Горбачева сделал Бориса Ельцина очень благородным в глазах народа.

      - Да, конечно. А он-то ведь запротестовал. Он же первый начал говорить, о, я, чего я буду защищать! Так я говорю: вы же только что мне говорили, что сейчас через полчаса Крючков возьмет вас швырнет в тюрьму. Откуда у вас такая теперь уверенность появилась? Он говорит: да, да, да, все, все. И Силаев, правда, был мудрее всех. Он: "Да, слушайте, ну, что вы спорите? Руслан Имранович говорит дело. Слушайте его. Пишите, Руслан Имранович, как вы считаете нужным". И я написал. "Согласны?" - "Согласны". "Согласны?" - "Согласны". - "Подписывайте". Все. Я говорю: нам нет, нет времени, терять. Я говорю: давайте возвращаемся.

      - Вот сколько времени вы этот текст писали все-таки?

      - Текст, страницы 3-4, на память. Ну, я думаю, что минут, наверное, 30, не больше. Да.

      - Исторический документ, который решил судьбу России.

      - Да, исторический документ. Я его писал. Причем я хотел, чтобы его писал Полторанин, он же у нас главный журналист.

      - Да.

      - Так я ему даю ручку, бумагу придвигаю, а у него рука дрожит. А все считают, у гэкачепистов. Помните, говорят, там дрожала рука, (у Янаева - прим. ред.), так у нашего Полторанина тоже. Я так разозлился, говорю: давай мою ручку, у меня рука не дрожит. И сам начал писать. Вот как родился этот документ. То есть я хочу этим подчеркнуть: настолько вот у них было какое-то, вы знаете, провинциальное мышление - у Ельцина и его вот этих сторонников. Они даже в этой обстановке не знали, что призыв вернуть Горбачева - это стратегически правильная нить, главная, которая нас могла привести к успеху.

      - Которая, собственно, создала политический портрет первого президента России.

      - Ну, конечно, все знали, что он враждует с ним, и вдруг он же призывает его вернуть. Я потом говорю: вы, что, говорю, не понимаете этого? Он говорит: ну, я сразу-то не понял.

      - А для чего его хотели вернуть? Что вы понимали в тот момент, когда возвращали его? Что он все равно уйдет через три дня?

      - Вернуть - означало вернуться к конституционному строю.

      - Вы понимали, что он, его политическая карьера закончена? Горбачева.

      - Да нет, конечно, кто это понимал. Над этим мало кто думал, сейчас-то надо было спасать ситуацию. Я, когда собрал Президиум Верховного Совета России, ведь у нас тоже голоса разделились. Некоторые члены президиума считали, что это правильно, что фактически речь идет о контрреволюции, о разрушении государственного строя. И тут патриоты взялись все это решить правильным правовым образом. Я на это возражал: я говорю, я понимаю, вы знаете, я и на сессиях Верховного Совета критически относился ко многим сторонам деятельности Горбачева, вы это знаете. Но я, говорю, осуждаю сами методы. У нас же есть, я говорю, Верховный Совет СССР, есть Съезд Народных депутатов СССР. Почему эти влиятельные люди не созвали Верховный Совет СССР и почему там не выступили со своими предложениями? А вместо этого решили вот каким-то образом ввести войска.

      - Устроить заговор, да.

      - Где-то непонятно нам находится, то ли арестован Горбачев, то ли не арестован. Я говорю, вы согласитесь, мы отвергаем вот эти заговорщические, мятежные методы.

      - То есть вас возмутили только методы?

      - Методы, да.

      - Но не цели?

      - Нет, цели меня не возмутили, я их разделял, я видел как профессиональный экономист, что все идет плохо.

      - Но говорят, что всего там за один или за два дня до путча была встреча в Ново-Огареве, где Горбачев повел себя достаточно высокомерно по отношению к путчистам и не стал им объяснять, не просто объяснять смысл союзного договора, который должен был быть подписан 20 августа. Но и не захотел обсуждать его содержание.

      - Ничего подобного. Договор обсуждался, его все знали наизусть, вот этот Союзный договор. Я, кстати, возражал против некоторых параграфов. И когда мы на Верховном Совете РФ договорились подписать, по моему предложению мы изъяли несколько статей, под которыми наша делегация не могла поставить свои подписи. Какие это статьи? В соответствии с этим новым Союзным договором наши автономии приравнивались к союзным республикам.

      - Да.

      - Можете себе представить?

      - Это бомба замедленного действия.

      - Так не замедленного, это бомба немедленного действия. Это в тот же день после подписания лидеры автономий сказали бы: мы теперь союзные республики.

      - Мы не будем платить налоги.

      - Мы Российской Федерации и руководству не подчиняемся. Мы такие же свободные республики, как Казахстан, Литва, Латвия и так далее. И я предложил на Верховном совете: мы подписываемся под этими статьями, эти мы не просто воздерживаемся, мы категорически против и в дальнейшем будем согласовывать, что здесь написать или их изъять. И Верховный Совет согласился. И я на президиуме говорю: чего вы возражаете, мы же с вами приняли, решение парламента было таким и таким. И в конце концов я убедил, что надо было экстренно созвать чрезвычайную сессию Верховного Совета России.

      - То есть для того, чтобы решить судьбу Союзного договора, это можно было сделать и политическими методами, а не военными?

      - Конечно. Так нужно было делать. Мы же это делали открыто на сессиях Верховного Совета, на съездах. Зачем же избрать такой заговор. Вот это возмутило, меня возмутило. И когда мы встречались в Кремле на следующий день с Лукьяновым, я ему сказал. Я говорю: Анатолий Иванович, вы председатель Верховного Совета СССР и вы единственный человек, я считаю, который не участвует в этом ГКЧП. Почему вы не созвали немедленно Верховный Совет?

      - И что?

      - Он говорит: я был в отпуске, я говорит, ничего не знал об их затее, за мной прислали вертолет, меня вывезли, и я, говорит, столкнулся с этим свершившимся фактом. Вот теперь, говорит, я буду искать вместе с вами, говорит, выход из этого положения. Я говорю: но уже же факт свершен. Я говорю, так давайте, у вас есть связь с Горбачевым? Он говорит: нет у меня связи. Я, говорит, сам не знаю, в каком я здесь положении. То есть он как-то намекал, что он тоже там полуарестован.

      - Борис Николаевич, говорят, волновался и не сразу решился на свое вот это выступление на танке.

      - Да не то что волновался, а ситуация была такая. Мы вышли, нам сказали: танки, танки. А я сидел в кабинете у Ельцина с кем-то еще. Вдруг заскакивает Коржаков, говорит: танки, танки. Ну, мы вышли, спустились на второй этаж, там у парапетов вплотную ревут могучие моторы, и вплотную приблизились уже зеваки, москвичи пришли уже, добровольцы, многие там делали уже вот эти баррикады и прочее. Ну, остановился танк, один там вдали, второй, так третий. И мы собрались так и смотрим, вот эти огромные двери, знаете, вот Белого дома, нас человек 15, руководство, там помощники Ельцина, мои помощники, Силаев. Танки притихли. Очень хорошо видно, ну, они чуть ниже, мы чуть выше. И вот такая широкая платформа, так сказать, крыша танка.

      - Да, да.

      - Вот, и вдруг мне, знаете, исторические такие аллюзии. Я говорю, конечно, Борис Николаевич (как бы рассуждая вслух, я говорю), Борис Николаевич, конечно, танк - это не броневик.

      - Ленин на броневике.

      - Ленин на броневике, я говорю. Но зато шире, я говорю. Что, если вот выступить-то там с нашим обращением к народу? Я говорю. Вон, смотрите, сколько корреспондентов, я говорю, набегут. Он так посмотрел: так меня же, говорит, убьют. А я даже неосознанно это высказал, эту мысль, я так вот как-то. А Силаев был рядом. А что, говорит, Борис Николаевич, Руслан Имранович дельную мысль сказал, говорит. Давайте выступать. А Ельцин: нет, нет, говорит, не пойду. А пока мы это говорили, там секунды, и у меня уже совершенно точно окрепла мысль, что это надо обязательно использовать этот танк. Я говорю: знаете, что, если вы не хотите, я говорю, давайте я пойду или Силаев, но кто-то из нас троих должен выступить. От нас ждут какого-то поступка. Я говорю: Борис Николаевич, если вы не хотите, я говорю, не хотите - я пойду.

      - И буду президентом.

      - Да нет, при чем тут президент. Тогда об этом никто и думать не думал, это потом уже. Какой президент, тут уцелеть.

      - Вы бы вошли в историю.

      - Президент - не президент. Вот. Он тогда: нет, говорит. Так. Подумал, говорит: нет, все. Правильное решение. И так решительно зашагал. За ним бросились вот эти его нукеры, да. И вот он там зачитал вот это наше обращение. Вот так было.

      - Геннадий Бурбулис говорит, что это была, была его идея - предложить Ельцину...

      - Кого?

      - Бурбулиса. Выступить на танке, и что это было проявление гения его политического лидера.

      - А, да Бурбулиса там, по-моему, даже и близко не было. Но они все такие. То Полторанин говорит, то кто-то еще говорит, там всякой чепухой занимается. Я-то, кстати, меньше всего претендую на то, что... Причем тут "я сказал", "не я сказал". Но раз вы спросили. У Бурбулиса, кстати, никогда не было ни одной, насколько я помню, какой-то позитивной идеи, никогда. Ну, что возьмешь с учителя научного коммунизма техникума? Откуда там могут быть какие-то идеи? Кроме возгласов, вот этих там.

      - Сейчас он занимается политософией.

      - Вот, вот, да, хорошая наука.

      - То, что происходило дальше, действительно описано уже многократно и в учебниках истории, и в мемуарах. Мне хотелось бы, чтобы вы все-таки охарактеризовали, дали какой-то портрет участников, коллективный или индивидуальный портрет участников путча. Вы сказали, что это порядочные люди.

      - Ну, самое объективное на основе фактов описание дал я, еще сидя в Лефортово, я начал писать. Это двухтомник "Великая российская трагедия". А потом в последующие годы уже несколько изданий. И сейчас, кстати, готовится тоже вот несколько книг, и в том числе связанных с этими вопросами. И я вот могу без преувеличения сказать, что мне удалось переломить вот эту тенденцию возвеличения несуществующего героя и замалчивания реальных фактов. И я полагаю, что этот мой пример подействовал на многих авторов, и появились очень серьезные, такие довольно объективные исследования.

      - Кто был настоящим героем в этой истории?

      - Настоящим героем, я считаю, были москвичи, те, которые пришли к нам на помощь. А мы выполняли, кто плохо, кто хорошо, кто как-то так вот по себе, вот свой долг, так, как это полагалось. В чем же здесь героизм? Что же, мне надо было отказаться? А что бы, как бы я смотрел в глаза своим избирателям, народу, обществу? Что бы я говорил вот сейчас, допустим?

      Или вот посмотрите, как сложились (обстоятельства - прим. ред.). Вот на вторую ночь сложилась трагическая ситуация. С разных сторон приходили сведения, что вот будет вот-вот штурм. И вдруг Ельцин собрался, в кабинет ко мне вбегает Коржаков - а у меня как раз Попов и Лужков находились в это время - и дурным голосом кричит: к президенту! Я бегу к президенту в кабинет - кабинет пустой. Заскакиваю - там показывают, ага, там у лифта. Лифт спускается. Лифт спускается в гараж. В гараже машина, и рядом с машиной Ельцин, расхаживают его помощники. Ельцин говорит: нам надо срочно сбежать в американское посольство, потому что через полчаса будет штурм, получен приказ уничтожить вас и меня, а через три дня весь мир встанет на дыбы, и мы вернемся. Я говорю: Борис Николаевич, правильное решение, вы у нас президент, один-единственный, а у меня здесь 400 депутатов. Не стал обсуждать, нажал на кнопку лифта, сел и поднялся вверх. Что ж, мне надо было так же бежать? Ну, Ельцин, у него размытые были понятия совести, чести, какого-то достоинства человеческого. А у меня, я воспитан в другой среде, с другими моральными ценностями.

      - Но он не убежал.

      - Меня презирала бы моя мама за трусость, если бы я сбежал бы в посольство, уж не говоря...

      - Но Ельцин не дошел до посольства.

      - Он отказался. Когда увидел, что я-то не сажусь.

      - То есть его отрезвил ваш пример?

      - Ну, конечно. Он же полагал, что я: "А, да, поехали спасать свою жизнь", - что я рядом с ним сяду. А когда я отказался, даже не стал обсуждать, поднялся наверх, он, так все открыли рты, с разинутыми ртами остались. Как же, глава парламента отказывается ехать в американское посольство.

      - Вы сказали, что главными героями были...

      - Вот, пожалуйста, вам, главный наш герой. Трус и предатель фактически. Что бы мы? Вы знаете, для меня самые тяжелые минуты были, когда я шел от него в свой кабинет. В голове мысль: что я скажу людям, что будет дальше? Все, думаю, проиграли. Все проиграли. Вот, сижу, сказал секретарю, чтобы никого ко мне не пускали. Сижу вот так. Ну, не знаю даже, даже не помню, настолько все тяжело было. Даже когда мы были в сибирских лагерях, в депортации, и то мне казалось, не было так тяжело. И вдруг от него по прямой связи, громкой связи. Я нажимаю кнопку - Ельцин говорит: Руслан Имранович, говорит, ну, я один не хотел никуда ехать, будем вместе воевать. Я, говорит, иду в подвал. Я говорю: да, да, идите в подвал. Он там в подвал ушел. Подавлять путч.

      - Кто такие были путчисты тогда?

      - Это были нормальные люди, уважаемые люди, руководители. Глава правительства Павлов.

      - Их имена известны. Как вы к ним относитесь?

      - Ну, я относился к нему отрицательно как к специалисту. Когда он был председателем Госкомцен, я еще критиковал его и в "Комсомолке", и в "Правде" за его политику в сфере ценообразования. Потом, когда он стал министром финансов, я его критиковал, будучи вот в этом же кабинете, завкафедрой, экономистом. И вдруг его назначают. Ну, вообще, у наших руководителей манера назначать слабых, никуда не годных людей на высокие должности. Вот назначают на высокие должности никуда не годных людей.

      - Но вот Николай Рыжков, когда объясняет свое решение, почему он в декабре 1990 года ушел с поста председателя Совета министров, говорит, что уже видел экономический кризис, экономический крах и невозможность управлять экономикой.

      - Не давали ему работать. Ему же не давали работать. Над ним сидел не только президент,

      - ...И поэтому пришел Павлов.

      - У него (Рыжкова - прим. ред.) там помощники влезали, там Политбюро влезало.

      - А потом было изменение конституции еще.

      - Так, так, а потом еще плюс вот эти различного рода, новый Союзный договор ни с того ни с сего вдруг.

      - А вы считаете, что экономику можно было сохранить и удержать советскую?

      - Да я вообще считаю, что все можно было сохранить.

      - Кроме Павлова были генерал Ахромеев, Янаев, Крючков.

      - Павлов был никуда не годный премьер, никуда не годный министр.

      - Мы о нем поговорили, да. А остальные?

      - ...Так вот, как профессионал. Я не касаюсь каких-то человеческих качеств.

      - Там был министр обороны, который...

      - Министр обороны был исключительно порядочный человек. Мы с ним до сих пор, кстати, в хороший отношениях. Он прямо говорил: ну, вот, Крючков все-таки старого дурака вот так по лукавому пути повел, говорит, так. Он, конечно, сделал. Вот это был честный солдат, честный маршал, да, так что, ну, что поделать.

      - Пуго, Пуго. Янаев.

      - Пуго тоже был, в общем-то, вполне, так сказать, порядочный человек. Да все были нормальные. Ну, вот всех, всех их возбудил Крючков. Вот всех их возбудил Крючков, вот там начал с ними вести какие-то хитросплетения и прочее. Крючкова я знал неплохо, человек неплохой, и после мы встречались вплоть до его смерти. Но он не был, 30 лет работал в системе КГБ. Все хвалят Андропова, говорят: ах, это выдающийся человек. Но я считаю, что он не был выдающимся человеком в силу того, что он КГБ передал Крючкову. Крючков не был по своей натуре чекистом. Это был мелкий клерк, административный служащий. И не мог руководить этой системой. Он не был подготовлен для этого.

      С одной стороны, он полностью подчинил всю систему КГБ интересам партийной верхушки. А ведь главная задача КГБ - это защита государства. Это не слежка за мной, как они занимались. Где-то там проводят профсоюзное собрание или там в институтах, вузах подслушивают кого-то, что говорят. Не этим должны были заниматься люди Крючкова, эта система, а обеспечением защиты государства. Они забыли свою главную функцию, увеличили этот аппарат черт знает сколько. Вы знаете, там было почти 200 тысяч офицеров, в этой системе. Офицеров только, офицерский состав. Сотни генералов. Бездельников. Конечно, это был чекистский заговор, это заговор был генералитета, кагэбэшный прежде всего.

      А других людей вот вовлекли разными путями. А все это были добросовестные люди. Кстати, когда их посадили, я, в общем-то, довольно жестко сказал генеральному прокурору: мы примем акт амнистии, мы их выпустим, поэтому вы их там особенно не зажимайте. А их потом, видите, вот это хитросплетение. Их приравняли ко мне, к нам, которые сопротивлялись, и вместе выпустили по одному указу. Это, конечно, насмешка над историей, над судьбами. Конечно, их надо было отдельно выпускать. А меня обвинили в том, что я организовал массовые беспорядки. Вы можете это понять? Я, глава парламента, организовал массовые беспорядки. То есть за то, что призвал к сопротивлению хунте, которая организовала путч. Это были мелкие, ничтожные личности, волей обстоятельств, волей истории, волей сплетения каких-то таких вот судеб странных вот ставшие, так сказать, властелинами в огромной стране.

      - И тем не менее вы сказали, что задача была обеспечивать интересы, защиту и безопасность страны. Вот через несколько дней Советского Союза не стало.

      - Да.

      - Еще через три месяца были подписаны Беловежские соглашения.

      - Через несколько дней. Нет.

      - В декабре, в декабре.

      - Советского Союза не стало вот именно в декабре.

      - Да, ну, формально. Тем не менее 24-го...

      - Нет, не формально. Это формально. Потому что я считаю, что если бы не были подписаны вот эти декабрьские соглашения Беловежские, все-таки Горбачеву удалось бы так или иначе сохранить Советский Союз, пусть в какой-то конфедеративной форме.

      - Вот это очень важно. Вот это я и хотела услышать, были ли еще шансы после 19 августа.

      - Это очень важно. Видите, во-первых, вы знаете, что я точно не помню, не помню одно обстоятельство. Как на свет появилась идея вот в эти декабрьские дни мне отправиться с официальной делегацией в Сеул. Откуда она выплыла, эта идея? Ну, потом, когда, я говорю: вот Борис Николаевич, я в Сеул. Да, говорит, да. Там должна была прибыть делегация Верховного Совета СССР. Я думаю, ну что там за важность такая? Сеул, там, Южная Корея, так вот про себя думаю. Я советуюсь с Ельциным, говорю: слушайте, что там мне делать-то? Сеул, я говорю, тут у нас ведь дел хватает. Он говорит: Руслан Имранович, вы очень много везде и летом, и осенью, и в Чечено-Ингушетии, говорит, занимались этими проблемами, вы устали, говорит. Давайте, говорит, на недельку поезжайте, отдохнете, встряхнетесь.

      - Вас выслали, получается? Отослали?

      - Ну, я вам говорю то, что я слышал. И я, ну у нас же были доверительные отношения, предельно доверительные. И я вообще, я как первый заместитель, когда был у него, я считал, знаете, у меня все-таки кавказское воспитание, и благодарность, что он меня выдвинул своим заместителем. И, кстати, вот честное служение, быть верным, преданным, это в крови у многих наших людей. Во всяком случае, у нашей семьи, которая ведет свой отсчет с XII века, это в крови. Так вот, я думаю, ну, Борис Николаевич, я говорю, хорошо, я с удовольствием поеду. И с таким удовольствием собрал делегацию, человек 10 наших депутатов, и вылетел в Сеул.

      - Так.

      - Так. А они тем временем собрались.

      - И сделали Беловежские соглашения.

      - В Беловежье. Так, и так подписали эти дела. И притом мне стало известно еще и почему меня выслали. Тот же Бурбулис сказал, там все-таки этот Шушкевич и...

      - Кравчук?

      - ...Кравчук не решались подписывать это. А Бурбулис им сказал - это мне передал один из участников, прямо слово в слово передал - Бурбулис сказал: "Вы знаете, - говорит, - сегодня утром прилетает Хасбулатов. Или подписывайте, или давайте разбегаемся. Потому что он-то придет сюда с десантниками. Вы знаете, что мы обсуждаем?"

      - А вы бы не допустили подписания беловежских соглашений?

      - Ну, какой вопрос? Вы что? Я бы тут же примчался и сказал: вы что хулиганите? Хотите оказаться в тюрьме? Я бы даже пошутил, сказал бы: вы, наверное, неслучайно здесь, вблизи польской границы-то собрались, или бежите туда, я говорю так, или возвращаетесь. Да я бы вообще бы это, как зайчишек бы расщелкал бы их всех. Никто бы не посмел. Пикнуть не посмел!

      - Руслан Имранович, очень важный момент. Правда ли, известно ли что-нибудь об этом, что Кравчук был готов обсуждать с Ельциным возвращение Крыма?

      - Да он сам мне говорил. Когда мы в Верховном Совете принимали, мы же два постановления принимали, Верховный Совет. Первое в 1992 году о восстановлении суверенитета над Севастополем, это по жалобе командующего. Командующий прибыл, его никто не хочет принимать, Черноморским флотом.

      - Касатонов, по-моему.

      - Ни президент, ни министр обороны, ни глава правительства. Так вот. А он пришел с конкретными жалобами, что явочным путем украинцы пытаются осуществить, захватить Черноморский флот. Ну, наконец, пришел ко мне, я его принял, тут же созвал, даже телевидение пригласил и сказал перед телевидением, что мы не допустим никакого вмешательства и защитим Черноморский флот. У нас достаточно инструментов.

      - А вы Ельцина когда-нибудь спрашивали, почему он не?..

      - Так спрашивал сто раз. И тут же мы приняли постановление о том, что Севастополь отныне становится российским городом. В 1993 году мы приняли уже другое постановление. Мы отменили соответствующий акт о присоединении, передаче Крыма в ведение Украины и поручили правительству начать переговоры по этому вопросу. То есть, и когда мы принимали и в 1992 году, и в 1993 году эти постановления, у меня были телефонные разговоры и с Кравчуком, и с Плющом. Иван Плющ тогда был председателем Верховного Совета Украины. Кстати, у меня были личные хорошие отношения. Мне Кравчук прямо сказал, говорит: "Руслан Имранович, да договоритесь вы со своим президентом. Мы давно, я же вам говорил еще в прошлом году, мы готовы вести переговоры и отдать вам Крым, ну, начинайте переговоры. Ну, что вы все время на нас нападаете, - говорит, - Украина, Украина, а не можете у себя разобраться".

      - А что Ельцин говорил вам?

      - Ельцин говорит. Я ему говорю: так и так, мы такое постановление приняли. Он говорит: вот, надо было посоветоваться со мной. Я говорю: ну, вот мы приняли постановление, теперь я и хочу с вами посоветоваться, как его реализовать. Он говорит: нет, я это реализовывать не буду. Это уж пусть после меня, говорит, занимаются. Я навоевался, говорит, вот я не хочу ссориться и так далее. Вот его слова, вот буквально: "Я ни с кем ссориться не хочу, я навоевался".

      - Можно было еще отстоять интересы России, если уже случилось это подписание и случился этот, то, что потом назвали цивилизованным разводом? Закрепить сохранение баз в Грузии?

      - Ну, как можно отстоять? Как можно отстоять, если министр иностранных дел России Козырев на заседании Организации Объединенных Наций говорит, что от имени президента я дезавуирую решение нашего парламента, прошу считать его несуществующим.

      - Руслан Имранович, у меня заключительный вопрос. Скажите, вы сказали, что главные герои в 1991 году - это были москвичи.

      - Это были москвичи.

      - Как вы думаете, сейчас, если бы это произошло сейчас, сейчас москвичи бы так же поддержали бы?

      - Нет, не стали бы. Я думаю, даже не стали бы их партии правительственной. Они бы разбежались к своим деньгам.

      Новости партнеров

      Форма обратной связи

      Отправить

      Форма обратной связи

      Отправить